Внутренняя форма слова и имплицитность часть 2

Несомненно, что и сам образ может содержать несущественные или неадекватные признаки, потому что он, в отличие от восприятия или представления, является не только отражением предмета, но и следствием его осмысления, связанного с чувственным реагированием на реалию, творческим воображением субъекта познания. Однако внутренняя форма отличается от образа тем, что она не отражает совокупности, единства многих различных признаков денотата, а одну из них. Ту, что интегрирует образ, представляет его в слове. Вот почему А. Потебня отмечал, что внутренняя форма слова — это все-таки образ образа, то есть не образ во всей его полноте и сохранности. Недостаточный учет этого момента ведет к такому расширенного трактовка внутренней формы слова, которое охватывает уже гносеологические феномены, которые могут сопровождать и осмысления любых слов, включая и непроизводные. Вот как это проявляется во взглядах, которых придерживается Т. Кияк: "Например, внутренней форме слова книга соответствует образ, содержащий необходимые, но разные черты книги: кто представит себе развернутую книгу, которую он в настоящее время читает, кто-то представит инкунабулу, увиденную в музеи и т. д. Также по-разному может быть воспринята внутренняя форма слов человек, дом, ваза, птица, дерево . Мы не отрицаем возможности возникновения подобных образов, ассоциированных со словом, однако не склонны называть их внутренней формой, потому что это слишком размывает содержание этого понятия, которое и так по-разному интерпретировано языковедами. Для нас подобные представления остаются собственно образами. Если вернуться к иллюстрациям, которые мы приводили, то таким образом, который вызывает слово девьятуха может быть какое-то субъективное представление о гречке как растение, ее семена и т. д., а внутренней формой выступает мотивировочная признак отношения к временного промежутка, протяженностью в девять единиц его измерения, реализованного образующей основой Девятый — .
Renovera kök Stockholm
Важно еще раз привлечь внимание к тому, что, хотя и образ, и внутренняя форма не являются тождественными, они близки между собой так, как могут быть взаемовидповиднимы определенная совокупность различных признаков и отдельная признак, взята из этой совокупности . Кроме того, оба явления — это сфера, которую целесообразно квалифицировать как эмпирический макрокомпонент словесного значение2, что как «обобщенный чувственно-наглядный образ предмета номинации, имеет свою структуру, то есть представляет собой определенный набор чувственных признаков». Важно привлечь внимание к тому, что «изучение структуры чувственного образа предмета не относится к компетенции языкознания и лежит за пределами исследовательских возможностей лингвиста, который может делать вывод о структуре образа лишь опосредованно, по результатам актуализации чувственного образу3 в коммуникативном акте». При общении он может не проявляться, но часто именно его актуализация становится важной чертой коммуникативных процессов. Последнее особенно характерно для художественных текстов, в которых изобразительно-эстетическая функция и чувственных гносеологических образов, и внутренней формы производного слова используется в полной мере. Следуя мысли, что актуализированный чувственно-наглядный образ представляет собой эмпирический макрокомпонент в семантической структуре лексем4, мы также разделяем утверждение о том, что носители языка предпочитают не использовать денотативный смысл слов при наличии у них этого макрокомпонента, заметно предопределяет номинацию, так как «именно с него черпаются признаки внутренней формы слова». Итак, образ можно квалифицировать как проявление имплицитности. Другими словами, как своеобразный эмпирический макрокомпонент словесных значений, является скрытым. Причем об этом скрытность приходится говорить лишь тогда, когда образ как чисто психический феномен, структуру которого трудно выяснить с помощью собственно лингвистического анализа, реализуется в определенных лингвальных фактах, в частности, при образном употреблении слов. Это употребление касается фактов такого сдвига в лексической семантике, при котором отчетливо прослеживается ее двуплановость — одновременное сосуществование прямого значения и новых семантических элементов, не получили еще статуса отдельного переносного значения. Подобная двуплановость, которая характерна для художественной речи, поддерживается контекстом Как у Марии в голове воспоминания с сожалением, с отчаянием ткали плахту, кабы закрыть перед ее глазами ту пропасть в жизни, то в ворота во двор заехали казаки . Здесь при использовании слова плахта со значением "шерстяная ткань» в составе метафоры воспоминания с сожалением, с отчаянием ткали плахту актуализируется соответствующий скрытый образ, который чувственно воспроизводит внутреннее состояние персонажа. Заметим, что образное употребление — это этап в развитии семантической структуры лексической единицы от прямого значения к возможному новому переносного значення5 при условии, что подобные семантические смещения, осуществляются в индивидуальном речи, становятся узуальными и усваиваются лексической системой. Если имплицитность образов, создают эмпирический макрокомпонент словесной семантики, не вызывает никаких оговорок, то по скрытности внутренней формы, или внутришньоформнои мотивировочной признаки, присущей производным лексемам, взгляды исследователей не всегда и не во всем совпадают. Одни из них, не прибегая к детальному обоснования, считают ее имплицитной, другие, наоборот, эксплицитно. По Т. Кияком, внутренняя форма и аффиксальным образований, и тех, что возникли путем лексико-семантической деривации, является эксплицитно, а о имплицитность исследователь говорит лишь тогда, когда имеет в виду внутреннюю форму непроизводных слов, то есть, когда речь идет о том, что мы рассматриваем как собственно образ. Зато О. Снитко разграничения експлицитности и имплицитности внутренних форм осуществляет по другому параметру — учитывается структура и характер осмысления информант семантики номинативных единиц. Опираясь на указанные показатели, языковед делает вывод, что составленным наименованием, которые не соотносятся с широким кругом прямых значений, то есть «как знаковая форма возникают одновременно для выражения определенного содержания, проявляя тенденцию к моносемичности», присущая эксплицитная внутренняя форма. В случаях, когда аффиксные образования или сложные слова воспринимаются как знаковые формы, которые могут "использоваться (возникать) для выражения разного змисту6, констатируются имплицитные внутренние формы. По нашему мнению, результаты эксперимента, осуществленного О. Снитко, обнаруживают не имплицитность внутренней формы, если ее понимать как мотивировочная признак, а черту, присущую определенным типам словообразовательных значений производных существительных вроде: " предмет касается другого предмета, обозначаемого мотивировочной субстантивом ". Такая деривационная семантика является обобщенной. Реализация семантической модели, по которой А называется по отношением к В, предполагает ее конкретизацию. Прежде возможно разнообразное лексическое наполнение ономасиологичнои базы, которую представляют в суффиксальных образованиях соответствующие форманты с их категорийного предметной семантикой. Если обратиться к аналогичным украинских дериватов, то их семантическая структура может демонстрировать последствия лексического наполнения в виде нескольких ЛСВ, например: молочник — 1. " Сосуд, в котором подают к столу молоко или сливки " и 2. " Тот, кто торгует молоком и молочными продуктами ". Конкретизация категорийного значение предметности (" сосуд " и " тот, кто ") обусловила две ЛСВ. В случае экспериментального осмысления словообразовательной семантики упомянутой русской лексемы тундровик О. Снитко приводит широкий круг лексических наполнителей (" человек ", " растение ", " ветер «,» насекомое ") . Кроме того, лексические значения подобных существительных содержат имплицитные семи предикативного характера, а именно: " подают ", " торгует " в приведенных толкованиях слова молочник .